Это мобильная версия страницы. Рекомендуем смотреть десктоп-версию на большом экране — с комментариями к историческим событиям, видео и фотографиями.
Елена
Булгакова
Живёт в Москве. 46 лет. Третья жена писателя и драматурга Михаила Булгакова, его литературный секретарь, биограф и муза. После смерти мужа подготовит незаконченный им роман «Мастер и Маргарита» к печати.
Май 1939
Вчера был день рождения Миши. Подарила ему словарь Александрова — русско-английский. Сегодня капустник в ВТО — балета Большого театра. Вызвала парикмахера на дом и портниху — немного поправить платье надо и пришить живые цветы хочу. Женьку отправила за розовыми и лиловыми тюльпанами. В «Правде» на первой странице о назначении на пост наркоминдела тов. Молотова, а на последней в хронике — об уходе, по его просьбе, Литвинова с поста наркоминдела.

Днём звонок — Вольф! Пришёл через час, похудел, поседел, стал заикаться. Оказывается, просидел полгода, был врагом народа объявлен, потом через шесть месяцев был выпущен без всякого обвинения, восстановлен в партии и опять назначен на свой прежний пост — директора Ленинградского Красного театра. Просит М. А. приехать в Ленинград прочитать труппе «Дон-Кихота», если подойдёт, театр хотел бы ставить. Мише ехать не хочется, думает просто послать пьесу. Вечером Миша в Большом на «Щелкунчике», я на «Норе». Приятно было посмотреть пьесу с простыми человеческими словами и чувствами. Миша рассказывал: в кабинете в театре сидит Яков Л. — один — и читает журналы. Ждёт Самосуда. А тот, ясно, неизвестно где.

Мои именины. Миша принес чудесный ананас. Братья Эрдманы прислали колоссальную корзину роз. Вильямсы — тоже — очень красивую корзину роз. Женька принес сирень. За обедом ребята так наелись пломбиром и ананасом, что еле дышали. Часов около восьми вечера стало темнеть, а в восемь — первые удары грома, молния, началась гроза. Была очень короткой. А потом было необыкновенно освещённое красное небо. Миша сидит сейчас (десять часов вечера) над пьесой о Сталине.

Вчера поздно вечером пришли Вильямсы, Борис и Николай Эрдман с женой. А позже, когда мы уже ели пирог — позвонил и пришел Дмитриев. Сегодня днём дозвонилась (звонила два дня), наконец, до валютного отдела НКФ и узнала от юрисконсульта, что им была дана положительная резолюция на Мишином заявлении (о выписывании из Америки пишущей машинки на деньги от «Мёртвых душ» через Литературное агентство), но что потом это было изменено и решено отказать. Но кто это сделал, он не знает, что он советует приехать лично и говорить об этом. Это не жизнь! Это мука! Что ни начнем, всё не выходит! Будь то пьеса, квартира, машинка, все равно.

Ездили с Мишей утром в Наркомфин в валютный отдел. Миша говорил с юрисконсультом — тот сообщил об отрицательном ответе. Миша сказал — я ведь не бриллианты из-за границы выписываю. Для меня машинка — необходимость, орудие производства. Начальник отдела обещал еще раз поговорить с замнаркома, думает, что ответ дадут положительный. Оттуда пошли во Внешторгбанк, Миша хотел справиться насчет открытия счета — для перевода денег от Коли сюда. Оказывается, счет будет закрытый, то есть для выписывания чего-нибудь опять надо брать разрешение. По дороге купила Сергею две пары обуви.

Июнь 1939
К двум часам пошли в МХАТ. В кабинете Калишьяна — он, Виленкин, М. А. и я. Накрыт чай, черешня. Речь Калишьяна сводилась к тому, что он очень рад, что М. А. согласился опять работать для МХАТа, но, конечно, эта работа должна протекать в совершенно других условиях, что постарается к ноябрю-декабрю устроить квартиру и по возможности — четыре комнаты. Оба — и Калишьян и Виленкин — по окончании рассказа говорили, что очень большая вещь получится, обсуждали главную роль, ругали мимоходом современную драматургию — вообще, по-моему, были очень захвачены. Калишьян спрашивал Мишу, какого актёра он видит для Сталина и других ролей. Когда мы только что пришли в МХАТ — началась гроза, а уходили — накрапывал дождь. Мы в машине Калишьяна поехали в Клуб писателей обедать.

Звонок Ольги — была неделю у Немировича на даче. Дача — в парке, с проведённой горячей водой, изумительной обстановкой. Обслуживающий персонал — пять человек.

Миша уехал в Серебряный Бор купаться. Я — хлопотать о покупке заграничной машинки. Будто бы арестован Мейерхольд.

Вчера с Борисом Эрдманом пошли поужинать в Жургаз. Там оказались все: и Олеша, и Шкваркин, и Менделевич, и мхатчики, и вообще знакомые физиономии. Все сидят и едят раков. К нашему столику всё время кто-то подсаживался: несколько раз Олеша, несколько раз Шкваркин, Дорохин, подходили Станицын, Комиссаров, еще какой-то — не помню фамилии. Мхатчики и писатели — конечно — все о пьесе. Уж ей придумывают всякие названия, разговоров масса.

Август 1939
Вчера на вокзале: мой Женюшка, Борис Эрдман, Разумовский и, конечно, Виленкин и Лесли. Через два часа вошла в купе почтальонша и спросила «Где здесь бухгалтер?» и протянула телеграмму-молнию. Это от Калишьяна — «Надобность поездки отпала возвращайтесь Москву». Вокзал, масса людей, закрытое окно кассы, неизвестность. Появился шофер ЗИСа, который сообщил, что у подъезда стоит машина, билет за каждого 40 руб., через три часа будем в Москве. Сговорились, что платим ему 280 руб. и едем одни. Миша одной рукой закрывал глаза от солнца, а другой держался за меня и говорил: навстречу чему мы мчимся? может быть — смерти? Через три часа бешеной езды были на квартире. Миша ходил по квартире, потирал руки и говорил — покойником пахнет. Может быть, это покойная пьеса?

Вчера в третьем часу дня — Сахновский и Виленкин. Речь Сахновского сводилась к тому, что Театр не меняет ни своего отношения к М. А., ни своего мнения о пьесе, что Театр выполнит обещания и выплатит всё по договору. Пьеса получила наверху (в ЦК наверно) резко отрицательный отзыв. Нельзя такое лицо, как И. В. Сталин, делать романтическим героем, нельзя ставить его в выдуманные положения и вкладывать в его уста выдуманные слова. Пьесу нельзя ни ставить, ни публиковать. Миша думает о письме наверх. В городе уже знают о запрещении.

В одиннадцать часов приехал без звонка Калишьян. Уговаривал писать пьесу о советских людях. Спрашивал: а к первому января она будет готова? (!) Попросил дать «Бег», хотя тут же предупредил, что надежд на её постановку сейчас никаких нет. О деньгах и квартире — ни слова. Сегодня в газетах сообщение о переговорах с Германией и приезде Риббентропа.

Полотёр, уборщица, мальчик на подмогу, приходящая домработница — словом, ад. Миша сбежал на целый день. Днём я заехала в МХАТ, отвезла обратно тысячу — командировочных, бумаги и 250 руб. за мой билет в Тбилиси. День 14-го обошелся нам больше 600 руб. В Театре все глядят на меня с сочувствием, как на вдову.

Сентябрь 1939
Вчера и сегодня газеты полны военных сообщений, о всеобщей мобилизации в ряде стран, эвакуации детей и так далее. А сегодня — известие о начале военных действий между Польшей и Германией.

Военные действия развиваются. Отрезан коридор, бомбардировки целого ряда городов, в том числе Варшавы, Кракова, Лодзи, Люблина. Франция и Англия еще не выступили. Ох, до чего им не хочется!

Все разговоры о войне. Ночью, когда вернулись из Большого, услышали по радио, что взята Варшава. Ходили мы в театр для разговора с Яковом. Он не советует ехать в Батум (у нас уж были заказаны билеты на 10 сентября). Доводы его убедительны. И пункт неподходящий и время. Уговорил поехать в Ленинград. Обещал достать билеты и номер в «Астории». В Большом мобилизовано за два дня 72 человека. Город полон слухов: что закрыта для пассажирского движения Белорусская железная дорога, что закрыто авиасообщение; что мобилизована половина такси, все грузовики и большая часть учрежденческих машин, что закрыты 18 школ (под призывные пункты взяты, или под госпитали, как говорят другие), что эшелоны идут на западную границу и на Дальний Восток.

Нет охоты возвращаться к тому, что пропущено. Поэтому прямо — к Мишиной тяжелой болезни: головные боли — главный бич. Сегодня звонил Виленкин. Были Файко, вели себя сердечно и тепло. К вечеру Мише легче с головой. Кругом кипят события, но до нас они доходят глухо, потому что мы поражены своей бедой. Мы заключили договор с Германией о дружбе. Интересно отметить, что Мелик ни разу не навестил Мишу, и ни единого раза не справились о Мишином здоровье ни Самосуд, ни Мордвинов. Характерно для Пречистенки.

Октябрь 1939
Мише сегодня разрешили в первый раз чашку бульона. Как он наслаждался ею! Вчера привезла домой пишущую машинку (из Америки получена). Прекрасная машина, но увы! — писать не могу на ней. Какой-то непонятный замок, что ли, на ней? Надо позвать мастера.

Январь 1940
Вчера после обеда зашёл к нам Борис Эрдман, посидел у нас до вечера. Потом — Файко — перед своей встречей у Шкваркина. Часов в одиннадцать пришел Ермолинский и мы вчетвером — Миша, Серёжа, Сергей Ермолинский и я — тихо, при свечах, встретили Новый год: Ермолинский — с рюмкой водки в руках, мы с Серёжей — белым вином, а Миша — с мензуркой микстуры. Сделали чучело Мишиной болезни — с лисьей головой (от моей чернобурки), и Серёжа, по жребию, расстрелял его.

Плохой день. В анализах — много белка — 1,5. Звонок мой Владимиру Петровичу — опять придётся Мише есть чёрт знает что и мучиться. Дикий мороз. Свыше 30° Цельсия. Рассказы Марфуши про очереди, в магазинах ничего нет. Миша лежит. Мечты о тепле.

Лютый мороз, попали на Поварскую в Союз. Миша хотел повидать Фадеева, того не было. Добрались до ресторана писательского, поели: Миша — икру и какой-то суп-крем, а я котлеты — жареные из дичи, чудовищная гадость, после которой тошнило. Бедствие столовки этой, что кто-нибудь подсядет непременно. В данном случае это был Вл. Немирович-Данченко. Назойливые расспросы о болезни, Барвихе и т. д. Миша был в чёрных очках и в шапочке, отчего публика (мы сидели у буфетной стойки) из столовой смотрела во все глаза на него — взгляды эти непередаваемы. Возвращение в морозном тумане. У диетического магазина — очередь.

42°. За окном какая-то белая пелена, густой дым. Намазала Марфуше лицо кремом — отправила её за заказом к Елисееву. Звонок Виталия — мой «проект» договора на «Пушкина» принят театром. Днём в открытую в кухне форточку влетела синичка. Мы поймали её, посадили в елисеевскую корзину. Она пьёт, ест пшено. Я её зову Моней, она прислушивается. Говорят, птица приносит счастье в дом. Газеты теперь приходят поздно. Сегодня принесли часов в шесть. Из «Известий» узнала, что в Вахтанговском театре опять смерть — умер артист Козловский — внезапно, как там написано.

Плохой день. У Миши непрекращающаяся головная боль. Принял четыре усиленных порошка — не помогло. Вызвала на завтра утром дядю Мишу — Покровского. А сейчас — одиннадцать часов вечера — позвонила к Захарову. Узнав о состоянии Миши, вышел к нам — придёт через 20 минут. Живём последние дни плохо, мало кто приходит, звонит. Миша правил роман. Я писала. Потом о квартире. Разговор, взволновавший Мишу. Жалуется на сердце. Часов в восемь вышли на улицу, но сразу вернулись — не мог, устал.

Февраль 1940
Ужасно тяжёлый день.
«Ты можешь достать у Евгения револьвер?»

Пишу после длительного перерыва. С 25-го января, по-видимому, начался второй — сильнейший приступ болезни, выразившийся и в усилившихся, не поддающихся тройчатке головных болях, и в новых болях в области живота, и в рвоте и в икоте. Одним словом, припадок сильнее первого. Записывала только историю болезни, а в дневнике ни слова. Вчера позвонил Фадеев с просьбой повидать Мишу, а сегодня пришёл. Разговор вел на две темы: о романе и о поездке Миши на юг Италии, для выздоровления. Сказал, что наведёт справки и через несколько дней позвонит.

Утром: «Видел во сне, что мы с тобой были на земном шаре». Всё время, весь день необычайно ласков, нежен, всё время любовные слова — любовь моя... люблю тебя — ты никогда не поймёшь это.

10 марта 1940
16:39
Миша умер.