Это мобильная версия страницы. Рекомендуем смотреть десктоп-версию на большом экране — с комментариями к историческим событиям, видео и фотографиями.
Вера
Бунина
Переводчица, мемуаристка. 58 лет. Живёт на юго-востоке Франции, в небольшом городе Грасс вместе с мужем, писателем Иваном Буниным. Здесь они поселились после двадцати лет путешествий по миру. После смерти Ивана Алексеевича она будет получать персональную пенсию от СССР как вдова русского писателя. Напишет книгу «Жизнь Бунина», очерки «Беседы с памятью», книгу «Отроческие годы И. А. Бунина», опубликует рукописи из литературного наследия Бунина.
Июль 1939
2 ч. ночи. Атмосфера в доме не радует, от прежней ничего не осталось. Никаких общих разговоров не бывает. Даже с Яном я редко говорю о литературе, больше о текущих событиях. Сегодня говорили о Зола, он перечитал Nana. Хвалил Зола за ум, за знание жизни — но ни художества, ни поэзии. Ян находит, что в Nana квинтэссенция женщины известного типа — только желание, больше ничего, отсутствие жалости и какое-то романтическое стремление к бескорыстному чувству. Сложили почти все тёплые вещи. Остался всего один чемодан.

Август 1939
Ян грустит, что Бельведер сдан. За эту цену ничего нельзя достать. Я утешаю, что это к лучшему. Как было бы нам топить виллу? Ни одного сильного мужчины. Чувствую себя слабой. Зайцевы хотят ехать в Авиньон и его окрестности. Ельяшевич уехали в Швейцарию. Об остальных ничего не знаю. Тэффи, бедная, всё болеет, настроение её ужасно.

Смотрели виллу в Каннэ. Очень хороша. И Ян, я чувствую, там будет писать. Нет подъёмов. Близки лавки. Много прогулок по ровному месту. Но Ян колеблется: страшно — опять две квартиры. Я склоняюсь ликвидировать парижскую, но, конечно, не сразу.

Больше недели в напряжении. Война или мир?
Мы укладываемся.

Сентябрь 1939
7 ч. в. Англия объявила войну. Кончается и этот период жизни. Заходили Муравьёвы — Игорь Ник. и Таня. Они разорены — у них большое имение в Польше. Вчера обили окна синей или чёрной бумагой, сделали синие абажуры. Весь Грасс был тёмен. Видела, как уходили стрелки на позицию. Третий раз провожаю на войну молодых людей. Французские солдаты не похожи на наших, и идут они иначе, нестройно, нет той выправки, какая была у наших. Но дерутся хорошо. Жаль их. Им было жарко.

М. А. говорит об Югославии. У меня сердце разрывается при мысли оставить Францию, оставить всех близких, друзей, Леню. Говорит и о Швеции. Ночью считала, сколько друзей и знакомых идут на войну. [Следует список в 57 фамилий.]

6 ч. 15 м. Только что экспресс от Марги, посланный 2 сентября. Им пришлось ехать в клозете, сидя на чемоданах. «Электрическая станция — крепость из мешков песка. Люди ходят по улице с газовой маской на ремне через плечо. Город пуст и жуток». Иностранцев ещё не призывают. Уже в Париже была тревога прошлой ночью. Люди в подвалах провели больше четырёх часов!

Письмо от Гали шло 4 дня: Народу осталось в Париже мало. Нервность ужасная, хотя и сдерживаемая. Здесь ни часа покоя.

Письмо от Каллаш: Остановилась какая ни есть, всё же культурная жизнь после 20 лет нашей плохенькой эмигрантской передышки, последовавшей за революцией. На нашу жизнь «порции», признаться, пришлись усиленные, и не знаешь, как их переварить.

2 ч. 20 м. ночи. Вчера сняли виллу Jeanette на Route Napolêon. Спешно её сдали англичане, которые завтра едут в Лондон через Париж. Сдали дёшево, за 12.000 в год, она стоит дороже. Вилла чудесная, «с сюрпризами», но стоит высоко, с кульками подниматься трудно. Советские войска перешли польскую границу. Уверяют, что это только для защиты белоруссов. О Польше стараюсь не думать, так ужасно.

Вчера были Муравьёвы. Были и Самойловы. Они уже «в войне». У них стоят 2 унтер-офицера. В Лэ Рурэ целый лагерь. Масса лошадей. Смесь навоза с жасмином. Он рвётся на работу, она тоже. Хочет помогать, если откроют госпиталь. Пока встаёт в 6 ч. утра, чтобы своих «крестников» поить кофе. Режим у них уже военный. Два раза в неделю мясо. Последний вечер на Бельведере. Стояли с Лялей у окна большой комнаты наверху. Я прощалась с этим видом, особенно прелестным, когда нет в городе ни единого огня.

Вилла Jeanette. Почти устроились. Почти везде забиты окна.

Октябрь 1939
Олечка чувствует недомогание. Поиграла с ней в «уточку» и лото, называла зверей по-французски — всё-таки маленькая польза. Из письма Бориса [Зайцева]: самые нервные дни были первые. Сейчас спокойнее. М. б. попривыкли к новой жизни, или начинаем привыкать. Настроение, разумеется, нелёгкое. Сильно похудели (с меня штаны прямо валятся). Но спим. Кормимся пока обычно.

Потоплен английский броненосец. 800 человек погибло. Это не укладывается в сознание! Выселяют из Прибалтики немцев в Германию.

Декабрь 1939
Эти дни Финляндия. Я всё думаю о Валааме. Последний наш русский православный монастырь. Вчера Ян, Татьяна и я говорили о лётчиках. Знают ли они, что погибнут? Ян волнуется за Финляндию.

Февраль 1940
Ян вернулся из Парижа в хорошем духе. Всё, что нужно, сделал. Многих повидал. Чудные месячные ночи. Мы с Яном гуляем. Он волнуется из-за Финляндии. Взята станция Нобелей. Завтра, т. е. сегодня, обещано взять Выборг. Здоровье Яна нехорошо. Сел на диэту.

Июнь 1940
Письмо от Бориса Зайцева: Сели завтракать в «Киеве». Через 15 м. алерт. Наши генералы и полковники спокойно слушали стрельбу, мы закусывали, ели кулебяку и т. п., а там всё лупят и лупят. Один генерал, по фамилии Суворов, сказал нерешительно: кажется, я слышал два разрыва бомбы. — Так и дозавтракали. Возвращаюсь домой — и тут Вера рассказывает, что в Vanves попала в бомбардировку. Видела и пылающие автомобили на улицах, и развороченные дома. Отсиживалась у Тэффи. А сегодня узнал из газет, что было не «две бомбы», а тысяча. Но как быстро это произошло! Канонада не более 15 мин. Читаю Библию. Поражён царём Давидом. М. б., завтра от комнаты моей останется одна пыль, да и от меня, от нашей малой жизни. Всё равно, пока живу, хочется иной раз что-то сказать.

Война с Италией.
Олечка молится за спасение Франции ежедневно.

Вчера были в жандармерии — Марге надо уезжать немедленно. Алерт продолжался 1 ч. Была в доме Морель. Чудный подвал: во время революции здесь томились аристократы, гильотина была в садике рядом. Я не узнаю Яна. В первый раз он мешкает. Почему? Страх неизвестности? Усталость? А между тем, нам следует уехать. Париж — открытый город. Вчера днём они были в 43 км. А сегодня? Правительство уехало из Парижа. Бои идут вблизи столицы. Держатся наши великолепно. Боже, спаси Францию!

Февраль 1941
Запасы тают, а на базаре только овощи и фрукты. Сейчас вошёл Ян. Принес банан. Он заботлив ко мне. Старается, чем возможно, питать. Вчера они с Алей [Бахрахом] привезли макароны. Целое кило. Слава Богу! От холода я мало делаю. Порой кажется, что застывают мозги. Домашняя жизнь трудная, мало радостей. Прочла «Суходол», а третьего дня «Деревню». Читать их следует одним махом, как слушать симфонию. Как от нашего поколения закрывали всё духовное. От церкви закрывал и Толстой. Вл. Соловьёва читали немногие, о Конст. Леонтьеве почти никто не знал; в загоне были и славянофилы. Владел душами Герцен. А затем, с начала столетия, стали проникать социалисты, материалисты с Плехановым во главе. Религиозно-философское общество было для немногих, и мы туда не попадали.

Май 1941
Раньше я никогда так не уставала, как теперь. Вечная боль во всём теле, в плечах, спине. Трудно что-нибудь делать. На меня нападают, что я мало о себе думаю. Но как думать при наших условиях и при нашей жизни? Лишения, как таковые, меня трогают мало.

Июнь 1941
Все эти дни как в лихорадке. Здешние русские люди резко разделяются на две половины.

Видела во сне очень ярко Верочку [Зайцеву], весёлой, молодой. Очень боюсь за неё. Вероятно, она ничего не ест, стараясь все отдавать Борису. Оба исхудали. Всё время после 22 июня ощущение сильного волнения. Что будет с Россией?Песенка коммунизма спета. В Москве говорят только о патриотизме. Дух силён. Едим лучше, но худеем по-прежнему. Беспокоит Ян. Он совершенно исхудал. Чуть было не заболел, но вывернулся. Дух его хорош. Он добр. Очень волнуется.