Поэтесса, 33 года. В 1920 году покинула Россию. Живёт в Париже с мужем Юрием Софиевым и 10-летним сыном Игорем. Ведёт дневник под названием «Повесть из собственной жизни». Болеет диабетом.
Шартр, Париж
1939, 1940
другие дневники: Москва, Ленинград, Прованс
Ирина
Кнорринг
Chartres. Война. Ровно неделя, как я здесь. Игоря мне вернули из Швейцарии в понедельник, во вторник днем Генрих привез его сюда. Я же выехала рано утром на велосипеде Елены Евгеньевны (мой взял Яновский, да так и не привез обратно). Юрий меня проводил до Рамбуйе. Ехала неопределенно: не то ваканс, не то эвакуация. Не знала, брать ли с собой архивы или трусики. Поехала в трусиках и тащила некоторые тетради. Пока ехала, особенно с Юрием, был ваканс. И погода чудная, и дорога хорошая. Поели в лесу и разъехались. Потом думала: не навсегда ли? А потом — пошли события. До последнего момента в войну никто не верил.

5 сентября 1939
La Roseraie — тихое предместье Шартра, cité-jardin, населённое почти сплошь семьями авиаторов. Сейчас — бабье царство. У многих радио — в часы информации все ходят друг к другу. В пятницу утром, когда уже было известно о присоединении Данцига, Генрих пришел и сказал: «La guerre est commencée!» Никогда не забуду, как завопил Алик: «Non, non, pas vrai! Méchant, méchant!» и замахнулся на отца… Игорь проснулся и молчал. В тот же день — всеобщая мобилизация. В воскресенье Англия, а за ней Франция объявляют войну. Дальше — томительная неизвестность. Парижские газеты не доходят. По радио передают одни патриотические речи. В Розере с пятницы ждут воздушных налётов. А этой ночью была тревога, но сирены почти никто не слышал, и только одна семья вышла в поле. Слухи…
В СССР не у всех есть радио, многие объявления озвучиваются через громкоговорители на улице, основной официальный источник информации — газеты, неофициальный — сарафанное радио. В Берлине с начала войны действует военная цензура и запрет на прослушивание иностранных радиостанций. Во Франции газеты и радио служат главным средством информирования граждан до оккупации; после — подконтрольная немцам пресса и слухи.
—Война началась!
—Нет, нет, не правда! Плохой, плохой!
В Париже ночью была тревога, сирены ревели с двух до семи. Говорят, горит Meulan и бомбардируется Meaux. По радио — речь короля Георга. Юрий приехал в воскресенье поздно вечером. Приехал — усталый, весёлый, уверенный — и сразу стало спокойно и весело. Он даже ухитрился меня уверить, что Париж так хорошо защищён, что воздушные атаки невозможны. А Шартр не только с неба, но и с земли-то увидеть трудно. Привез корректуру моей книжки. Вот уж! Не своевременно, но занятно, пусть выходит «последыш». Последняя довоенная литература. Учу Игоря ездить на велосипеде. Едет уже через всё Розере. Счастлив страшно. Мордочка сияет. Солнце печёт, небо чистое, ребята кругом. И нет сил вообразить, что — война. И что совсем близко, м. б., над головой, в буквальном смысле.
Речь короля Георга VI,
произнесённая 3 сентября 1939 года
В 11 часов завыли сирены. Довольно тихо в Шартре, и довольно гнусно где-то слева. Генрих с детьми как раз перед тем ушёл в город, а я прилегла уснуть. Многие ушли в поле. Я спустила вниз мешок, куртки, самое драгоценное (инсулин, тетрадки, документы), и мы с Лилей стали ждать. Наши скоро вернулись. Но в поле всё-таки никуда не пошли. Через некоторое время — опять сирена — на одной ноте — конец. В сигналах ещё плохо разбираемся: «C'est la fin ou non?» Привыкли к этому. Тревога даётся автоматически, когда авион только приближается к границе! У нас-то тревога кончилась, а в Париже?
6 сентября 1939
Это конец или нет?
Август 1939 года. Сотрудники Лувра тайно эвакуируют экспонаты музея.
Фото: Pierre Jahan/Archives des museés nationaux.
Суббота. В понедельник в 4 часа утра — алерта. Воют сирены. Все сразу проснулись. У нас с Игорем вещи сложены в «боевом порядке». В полях холодно и сыро. Туман. Вышли на просёлочную дорогу, а там, как на бульваре… Прошатались битый час, замёрзли все, и, заслышав вторую сирену, — бегом домой — в кровать. Так вдруг весело-весело. Даже теплее стало. А восток — светлеет.
16 сентября 1939
Потом ходили с Лилей в комиссариат регистрироваться как иностранцы. Но чиновник, видимо, ещё не получил никаких инструкций и погнал нас вон. А мне сказал, что я вообще живу на нелегальном положении, т.к. не выписана в Париже… Пошли в префектуру. Там мне сказали, что я живу здесь вполне легально, что регистрироваться должна в Париже. Так я и поехала в Париж, в среду утром. Взяла с собой пустой чемодан, а привезла битком набитый, да еще Юрин мешок, с которым он ездил в этом году на ваканс. Вывезла чуть ли не все альбомы, карточки, кое-что из книг, лампу на стол, полочку над столом, Игоревы ролики и т.д. То, что самое главное, его пальто даже не смогла захватить и даже свою кофточку бросила — Юрий привезёт, если приедет.
Русские эмигранты во Франции и Германии имеют ограниченные права — например, им не выдают противогазы, могут отказать в работе, а также запретить въезд или выезд в города и регионы.
В Париже с удовольствием пробыла два дня. Париж мало изменился с тех пор, как я его покинула. Только на Rennes и Montparnasse стало ещё темнее вечером, только витрины заклеены (иногда художественно) полосами бумаги, да многие магазины закрыты — записка о мобилизации. Но что больше всего изменило облик Парижа, это то, что все ходят с масками в серых цилиндрических коробках. Даже проститутки на углу.
Сегодня с Лилей записала Игоря в лицей. В 6-й класс. Ещё не могу схватить — хорошо это или плохо. Лицей очень далеко. Хорошо, если сможет ездить на велосипеде. А уж завтракать он должен будет где-нибудь в городе. Хотя Лиля и уверяет, что такие прогулки очень полезны, но я иного мнения. Учение — бесплатно. Книги — покупать. Это уже большой минус. Вероятно, какие-нибудь старые у старших есть. Посмотрим.
Русские войска вошли в Польшу. Россия с Германией. Когда ещё был заключён пресловутый «пакт о ненападении», я сказала: «война проиграна», хотя ни о какой войне еще не было и речи. Что же будет теперь? И что же будет теперь с нами, эмигрантами? Лагерь? Или ещё посчитают как апатридов? А моральный вопрос? Пораженчество или оборончество? С Россией у меня давно порвались все связи. Да и современная война стоит выше всяких национальных интересов. Я за пораженчество, я — за Францию и с Францией. Сейчас я могла бы со спокойной совестью, принципиально, переменить подданство. Ещё одну малоприятную новость привёз вчера Генрих из Парижа. Юрию сократили часы работы, и он теперь будет получать 250 фр. в неделю.
17 сентября 1939
Около пяти утра завыли сирены. Проснулись все сразу. Сразу же выскочила, в темноте высунулась закрывать ставни. Лил мелкий дождь. Оделись все очень быстро, только Игорь долго возился с ботинками, так и не зашнуровал. Я захватила бумаги (всегда в кармане пальто), мешочек с инсулином и часы.
11 ноября 1939
Вышли на улицу и дошли до конца Розере. Стоит группа мужчин. Идёт дождь. Мы прошли туда и обратно, посидели в столовой. Я вышла на перрон. Где-то очень далеко или очень высоко еле слышно жужжали аэропланы. Пять раз прокричал петух, в другом конце Розере ему откликнулся другой. Проехал поезд. Сидели в темноте. Игорь спокойно грыз морковь и торговался, что утром не пойдет в лицей. Алик, как всегда, пытался приставать с какими-то глупыми вопросами. Дети были спокойны. Взрослые — тоже. Лиля курила и разговаривала с соседями. Я слушала картавых петухов и старалась схватить жужжание авионов. Думала: сейчас все наши сидят в подвале (хоть дождя нет!) и, конечно, беспокоятся о нас. Проскользнула мысль об Ирине Насоновой, которая на днях родила в Париже сына… И какой прекрасной музыкой прозвучали сирены в терцию на одной ноте. Зажгли электричество. Было начало седьмого… Через полтора часа Юрий будет здесь. Пойду его встречать, несмотря на дождь. Хочу побыть с ним хоть и под дождём — вдвоём.
Вторник. В sauf-conduit мне отказали. Мотивировка такая, что натурализовать ребенка я могу и в Шартре, a acte de naissance et acte de mariage мне вышлют по почте, а выписываться в Париже мне нет никакой надобности. Я очень загрустила, а чиновник мне потихоньку и говорит:
— Mais vous vous pensez alles très bien, comme ça, sans rien?
— Je risque.
— Mais non. Vous risquez de rien, — и стал меня подбадривать и очень успокоил, — mais je vous rien dis.
Забыла кошёлку, вернулась, а он мне опять делает знак — «поезжайте, мол». Совсем меня подбодрил, так что я решила ехать в субботу в 5-35, а уж, если просплю, в 9-41.
21 ноября 1939
Sauf-conduit: во время международного конфликта или войны одно государство, являющееся стороной в таком конфликте, выдает лицу — обычно субъекту вражеского государства — пропуск или документ, позволяющий вражескому иностранцу пересекать его территорию без причинения телесных повреждений и угрозы смерти.
свидетельство о рождении и свидетельство о браке
—Я рискую.
—Но нет. Вы ничем не рискуете.