Ирина
Кнорринг

Шартр, Париж
1939, 1940
другие дневники: Москва, Ленинград, Прованс
Вторник. Шартр. В Париж я ездила часто, каждый месяц, на автокаре. На Рождество с Игорем. Потом — на годовщину свадьбы, на 3 дня. Потом на Юрино рожденье (20 февр.). Лиля уговорила меня поехать в субботу и вернуться в четверг. В среду я хотела пойти в госпиталь. В день моего отъезда всё было занесено снегом. Вся эта зима была очень холодная и снежная, но таких сугробов, какие намело в ту ночь, я не видела с России. Дорога чудная — поля в снегу, в лесу сугробы, автобус еле пробирается. Париж тоже необычного вида (хотя в этом году уже дважды видела его в сугробах — даже потеряла в снегу туфлю, в темноте на Porte de St. Cloud).
16 апреля 1940
Хорошо провела вечер субботы, воскресенье, понедельник днём, а к вечеру стало плохо. Задыхаюсь. Делала анализ на ацетоны: ++++. На другой день еще хуже. Лежу. Сердце колотится так, что хочется держать его руками. Дышу с трудом. Была Наталья Ивановна. Впрыснула камфару. Говорит — нужно в госпиталь. Я ни за что. «А как же Игорь? А кто ему скрипку носить будет?» В среду — совсем плохо. Полудремотное, полуобморочное состояние. Опять Нат. Ив., говорит: «Надо в госпиталь». Я уж настолько ослабела, что не было сил протестовать. Завернули меня в одеяло, сунули в такси и отвезли в зало Бруарцель. Делали пикюры каждый час. Анализы ужасные (расплата за зиму!), все — ненормальные. Одним словом, отходили. В пятницу делали вливание sérum. Я отошла. И тут только поняла, как недалека я была от смерти.
Из дневника Аркадия Манькова: «Никите обещали инсулин. Но не определённо. Это дорогое средство, а потому на инсулин ставят в этой больнице сразу не более четырёх человек, а в год всего, кажется, 18. А больных здесь около 2-х тысяч».
Объявление: ресторан не обслуживает евреев.
Фото: Bundesarchiv, 1940 г.
Четверг. Сегодня на поле в Grands Prés было состязание между футбольной командой Сен-Жана, куда входят несколько мальчишек из Розере, в том числе Игорь, и такой же командой из Монвиллера, пригорода. И та побила Сен-Жанцев со счетом 0:1. Игорь вернулся мрачный и расстроенный. На вокзале в Шартре Генрих обратился к какому-то служащему с просьбой передать жене, что он едет, а куда неизвестно. Тот через кого-то передал. Каково было Генриху проезжать мимо Розере! Писем от него давно уже не было. Лиля сразу постарела.
18 апреля 1940
После оккупации Германией Норвегии и Дании союзнические войска перебрасывают на другие участки.
От соседа-железнодорожника узнали, что вчера прошло в Париж 50 поездов, с воинскими частями главным образом.
Понедельник. Вести тревожные. Планы на лето строить теперь довольно трудно, потому что на днях появилось в Journal official извещение о медицинском освидетельствовании лиц, к которым принадлежит и Юрий. Неужели скоро? А от самого Юрия никаких вестей, даже мандата нет.
29 апреля 1940
Суббота. Этот день напоминает первые дни войны: также по несколько раз в день бегают друг к другу слушать радио, покупают Paris Soir, в городе оживление и волнение, в Розере tout le monde pleine, как сказал Игорь. Вообще, новости теперь приносит он. И так же, как в сентябре, воют сирены. Только не совсем так: за вчерашний день во Франции убито и ранено больше 100 человек гражданского населения. Premiers, как пишут газеты. Были бомбардированы различные места, не только Нанси, Лилль, Реймс, но и самый центр Франции, департамент Шер, и Клермон-Феран, где есть жертвы и разрушения.
11 мая 1940
Днём раньше началась Битва за Францию: Германия напала на Бельгию, Нидерланды и Люксембург.
Сегодня у нас было две алерты. До Парижа не допустили (немецкие бомбардировщики). Там, как всегда, жертвы DCA. У меня какое-то злобное и слегка агрессивное настроение: пусть будет ещё алерта, пусть бросают бомбы, пусть хоть и убьют! А Шартр сейчас — место не совсем безопасное: защищён он, вероятно, не Бог весть как, а аэродром громадный и очень важный, а тут еще и англичане устраивают свою воздушную базу. Английские авионы уже летят сегодня.
Среда. Эти дни у нас было по несколько алерт. В воскресенье было три подряд. В это время были бомбардированы Орлеан и Шатоден. Об Орлеане пишут, что там много жертв, о Шатодене — ни слова. Но здесь упорно говорят, что там разрушен аэродром, и такое количество жертв, что многие врачи из Шартра отправлены туда. Говорят, что он два дня пылал. Многое из этого, вероятно, и верно. А вот уже факт несомненный: в понедельник, часов в 6 вечера на соседней улице был пойман немецкий парашютист. Я возвращалась с прогулки и застала толпу. Парашют нашли в St. Près. Говорят, что вчера второй парашютист спустился на колокольню собора.
15 мая 1940
В этот день прорвана линия Мажино: система французских укреплений на границе с Германией суммарной протяженностью около 750 км.
В понедельник, в десятом часу вечера около Розере у семафора остановился поезд с ранеными. Все Розере стояло на мосту. Один голос переговаривался с нами оттуда. В других вагонах было гробовое молчание и завешенные окна. На Игоря этот поезд произвел потрясающее впечатление. После пяти дней войны Голландия заключила сепаратный мир. Волнение страшное.
Вчера у нас не было ни одной алерты. Кажется, вся Франция отдыхала. Авионы летают каждый день, целый день и часто по ночам, что, конечно, не способствует хорошему сну. Тем более, что сирены по ночам мы почти не слышим. Я думаю все-таки, что Шартр не избежит участи Шатодена.
Шартр 18 июня 1940 года.
Фото: agence de Chartres
Суббота. Это напоминает мне моё детство — Туапсе, только не подводы и возки с полудохлой лошаденкой, а автомобили, иногда и шикарные, иногда совсем захудалые, нагруженные, как только можно, всяким скарбом. Из Бельгии. Бегут непрерывной вереницей. В городе на каждом перекрестке даже ажаны стоят, т.к. они швыряют во всех направлениях. Пол-лицея реквизировано, и сегодня 7-е и 8-е классы занимались где-то в Grand-Lycée. Все пансионеры распущены по домам. Непрерывно проходят поезда с бельгийскими солдатами (куда и зачем?) и, говорят, с ранеными. Здесь же, на путях, под Розере их кормят и отправляют дальше. На мосту стоят два автомобиля, три дамы и господин окликают меня:
18 мая 1940
— Здесь нет бомбардировок?
— Не было, — говорю.

И посыпались вопросы. Большой ли это город? Где можно поесть? Есть ли отель? Как проехать? Часто ли бывают алерты? И, наконец, нет ли поблизости авиационного поля?..
— Hélas, — они прямо застонали.
Увы!
Воскресенье. В городе творится что-то невообразимое. Автомобили бегут непрерывно, и это такой ужасный вид, что я иду по улице и ревмя реву. Маленький грузовичок, видимо, с фермы. Торчит детская коляска и детские головы. Хорошая машина. На крыше тюфяк. Внутри человек десять. Узлы. Двое спящих детей. Грузовики с прицепкой. В прицепке — узлы, а из узлов торчит голова старухи в платочке. Мотоциклетка. Впереди муж, сзади жена (между ними свернуты одеяло и узлы), на коленях у нее девочка лет 3-4, она обнимает её и узлы. Узлы, тюфяки, дети, велосипеды. Сегодня появились и велосипедисты, тоже с одеялами и узлами. Ужас.
19 мая 1940
И пусть Игорь всё это видит, пусть знает, что война — не романтика. Я до гражданской войны этого не знала. А наши дети должны это знать, как это и не жестоко — только в этом случае им, может быть, и удастся поставить войну вне закона.
7 часов вечера. Я дописала последнюю строчку, входит Лиля.
— Ты слышишь?
Я сидела с закрытым окном и ровно ничего не слышала. Выли сирены. Взяла паспорт, инсулин. Прибежал Игорь, сошли вниз.
— Что же? Идем гулять?
— А к черту! У меня живот болит. Никто уже больше не ходит, даже Перрены (первая алерта была в 8 утра). Когда, говорят, DCA зацепит, тогда…
В этот момент она и запалила. Заперли дом и побежали. Палит — кто — не разберешь. Оглядываюсь, а около авиации, ближе к нам громадный столб черного дыма. И по другую сторону ангаров несколько дымков. DCA: «Боевое крещение». Оказывается, сброшено 8 бомб.
Немецкие офицеры и парижане в кафе на Елисейских полях в День взятия Бастилии в 1940 году.
Фото: Marthe de Florian
Источник: dailymail.co.uk
Четверг. Париж. С тех пор, как Париж был объявлен военной зоной, начались мои мученья: что мне делать? Первый раз в жизни я не могла принять никакого решения. Писали, что французы ещё имеют право передвижения без sauf-conduit до 1-го (за иностранцами, конечно, строгий надзор, и почему-то они считаются больше всего «пятой колонной»). С другой стороны, ехать в Париж на лето глядя, да ещё в самое, может быть, пекло… У нас алерты почти каждый день, и DCA палит почём зря. А часто и по несколько алерт в день. Но что дальше? Ведь буду совсем отрезана… Загадала так (в пятницу): если сегодня будет алерта — завтра еду.
30 мая 1940
В это время уже идет операция «Дюнкерк»: эвакуация морем английских, французских и бельгийских частей, блокированных у города Дюнкерк.
После лицея и музыки повела Игоря стричься. Только куафер постриг ему затылок — сирена. Так и помчались с полуобстриженной головой, со скрипкой, нотами, книгами и велосипедом — в собор, в крипт. Там очень хорошо, народу только полно, но спокойно. Потом опять побежали в парикмахерскую — достригаться. После ужина я сказала Лиле о своем намерении ехать, и она со мной согласилась. Игорь сначала обрадовался, а потом — заплакал. Это был последний момент колебания.
— Ну, хочешь — останемся?
— Нет, мама, поедем. Будем все вместе.

Уложили чемодан. Лиля убеждает взять второй, я боюсь. Она достаёт базарное filet и накладывает что-то туда. Потом мы сходим вниз и Игорь продолжает сборы. Рассовал куда-то всех своих солдат, все письма, даже все нитки… В комнате разгром. Очень грустно и очень тревожно. В третьем часу вышли. Лиля волочит чемодан. Автобуса нет, ничего не известно. Сидим в кафе. Вдруг приходит автобус. Я чуть не запела от радости — первая удача! Через полчаса мы тронулись. Сейчас мне страшно вспоминать об этом, вернее, о моей беспечности.
Подъезжаем к Maintenon, вдруг дорога загорожена. Входит офицер с винтовкой. «Vos papiers». Две дамы слезают. Сначала смотрит бумаги у них, визу и sauf-conduit. Потом обращается ко мне: «Vos papiers!» Я стараюсь оставаться спокойной — и начинаю медленно разворачивать пальто, которое лежит у меня на коленях. Тот обращается к сидящим дальше и внимательно проверяет документы. Потом проверяет у другой половины автобуса, продвигаясь в проходе боком, спиной ко мне. Подходит ко мне вплотную, смотрит бумаги у сидящих на первой скамье и вдруг — не поворачиваясь, подходит к двери и делает знак шоферу и выходит. Уже мы тронулись, а я ещё все не верила в чудо. Потом так же медленно положила в карман свои Carte d'identité и тут только решилась взглянуть на Игоря… Он молодцом выдержал экзамен.
Ваши документы!
И вот — мы дома. Париж производит впечатление мирного, спокойного города. Шартр превратился в табор, а здесь беженцев нет. Шартр — военный лагерь, а здесь не видно ни одного военного, а есть поезда — туда и обратно — с ранеными, с беженцами, с солдатами. И до сих пор ни одной смерти. Правда, в воскресенье, рано утром, летали немецкие аэропланы, и DCA палило здорово и близко, но в Шартре эта пальба бывала последнее время очень часто.
Париж, квартал Маре. Принадлежащий евреям магазин, разрушенный в мае 1941 года.
Фото: Bundesarchiv
Четверг. В понедельник мы с Игорем пошли по делам его продовольственной карточки: на бульваре Монпарнасс нас застала алерта. Сидели в подвале дома, где Closerie des Lilas, очень глубоко и хорошо — электричество и стулья. Народу много, но все спокойны. Доносилась стрельба очень глухо, и жужжание аэропланов. Просидели час и пошли дальше. В Люксембурге встретила Юрия — он сидел в траншее Observatoire. Потом ходили в Народный университет записываться на курсы сестер милосердия.
6 июня 1940
Но только на другой день из газет узнали, что было брошено больше 1000 бомб. И только вчера — подробности: что в banlieue около 100 домов разрушено, и что число жертв доходит до 900.
Во вторник я водила Игоря по всем трагическим местам и поймала себя на том, что эти развалины производят на меня меньшее впечатление, чем беженские обозы в Шартре. Самое страшное — не это. Страшно то, что Париж может быть оставлен, и Юрий, как военнообязанный, должен будет уехать. Вот этого-то я боюсь больше всего.
Вчера ходила получать Игорю маску и не получила: «Il n'est pas français». Меня это так обидело и обозлило (главным образом — обидело), что я ревела всю дорогу и весь день дома. Пошли в мэрию к greffe, — как дело с натурализацией. Тот, как ворона, руками машет: «Вас известят, вы не волнуйтесь». Как же не волноваться, когда у ребёнка до сих пор маски нет. Сволочи! А по всему Парижу слышна одна только фраза:
— La morale seul peut sauver la France.
A в общем, конечно, спокойнее, чем в Шартре.
Только мораль может спасти Францию.
Он не француз.
А я, я готова без счёта платить
За зыбкое счастье не бывшего рая,
За ветошь почти нелюбимого дома —
Любым поражением, позором, разгромом.
29 июня 1940
Это моё первое стихотворение за время войны.
Париж оккупирован 14 июня. С 16 по 24 июня идёт операция эвакуации войск союзников из прибрежных городов Франции. 24 июня Франция окончательно сдаётся, подписав перемирие с немцами и итальянцами.
Они пришли в пятницу, 14-го утром. Всю последнюю неделю было довольно-таки неприятно. Пальба не прекращалась ни днём, ни ночью. Сирен не давали. Палила и DCA, да и артиллерийская стрельба, фронт был близко. Взрывали на Сене мосты и склады с нефтью. Два дня в Париже стоял чёрный туман и все ходили, как в саже. Несколько дней над Парижем на западе стоял столб черного дыма и по ночам полыхало зарево. Ночами не спали. Из дому почти не выходили. Наши курсы сестер милосердия закончились после второй лекции. Тощали запасы продовольствия, у меня осталось два кило макарон и чечевицы, но нет самого главного: картошки, молока, яиц, сала.
30 июня 1940
Избавились мы от трёх опасностей почти чудом:
1. Юрий сказал, что никуда не уйдёт, пока не будет специального распоряжения об этой категории иностранцев, и оказался прав. Все ходили друг к другу и спрашивали: как быть? Так и остались.

2. Тысячи орудий направлены на Париж, и немцы заключили между собой пари — во сколько часов Париж будет снесён с земли. Он объявлен «ville ouverte» в четверг. И кому Париж обязан своим спасением, до сих пор неизвестно. Не то коменданту Парижа, не то американскому послу Буллиту.

3. Слышала из разных источников, что отдан приказ Манделя — в ночь на субботу арестовать всех «белых» русских от 17 до 55 лет. Всего этого мы избежали.
Но самое ужасное — беженцы. Сначала автомобили, потом велосипеды, но главное — пешеходы. Всех возрастов. Нагруженные, дети, старики, клетки с канарейками. Это был какой-то психоз. Надо уходить, даже «пешком». Я поймала себя на том, что и сама готова пойти. Ужас какой-то. Приказа об эвакуации не было, но положение было такое, что «уйти» считалось чуть ли не гражданским долгом.
Адольф Гитлер на террасе дворца Шайо на фоне Эйфелевой башни 23 июня 1940 года.
Фото: Bundesarchiv
Беженцы из Бельгии в 1940 году
Суббота. Завтра будет месяц, как пришли немцы, а сколько уже изменилось и в быту, и в психологии. Ну, пусть отдадут колонии, пусть половина Франции отойдёт к Германии, не все ли равно? Чем скорее сотрутся всякие национальные границы, тем лучше. Жалко людей. Беженцев, которые погибали на дорогах, матерей, которые прятали в чемоданах трупы своих детей. Солдат, погибших в этой бессмысленной и преступной бойне. Солдат, «пропавших без вести». Вот этого простить нельзя. А все остальное — национальное унижение и прочее — какая ерунда!
13 июля 1940
Первое время мне было тяжело. «Как они смели войти в мой город!» Когда я впервые увидела на авеню Мэн проходящие войска — мне было почти физически больно. И когда Юрий, весь первый день прошатавшись по городу, вернулся стопроцентным германофилом, мне было противно. Как противно и сейчас, хотя я сама гляжу на этих немецких мальчиков в военной форме без всякой ненависти.

Они вошли в Париж очень скромно и сразу подкупили всех своей корректностью. Сами французы говорили: «Ну, если бы мы пришли в Берлин, мы бы не так себя вели!» Как представляли себе немцев? — варвары, которые всё ломают на пути, стреляют из пулеметов в толпу, насилуют женщин и рубят ноги детям. От этого и бежали обезумевшие толпы. Да ещё от бомбардировок. Париж объявлен «ville ouverte» только накануне сдачи.
Первые дни всё время летали авионы — в большом количестве и очень низко. Теперь — почти перестали. Живём больше слухами. Упорно говорят, что завтра будут бомбить Париж. Немцы напоминают, что надо затемнять окна и прочее. Когда по ночам слышен шум авионов, я успокоительно говорю: «Это свои». (А с кем мы?) Первые дни я чувствовала себя француженкой, даже plus royaliste que le roi, a теперь — иностранкой и иностранкой всегда и везде. Я бы хотела, чтобы Игорь всегда и везде чувствовал себя дома. Пусть для него не будет существовать понятие «Родины».
Изменился быт. Прежде всего — внешний вид Парижа: совершенно пустые улицы (я тут только заметила, какая в Париже ширина улицы), закрыты магазины, а около открытых — громадные хвосты, толпами. Первую газету я купила буквально с боем. Очереди — всюду.
Недавно я простояла
полтора часа
и купила два яйца.
Молока не видела месяц.
От постоянного чёрного кофе начинаются сердцебиения. Однажды всё утро простояла (в двух очередях) за картошкой — не получила. Теперь уже картошки вдоволь, есть и масло, не везде, правда; даже в четверг я получила 4 яйца — не больше, чем в 20 минут.
С каким восторгом услышали мы после больших перерывов первые свистки паровоза на Монпарнасском вокзале! Жизнь восстанавливается. Но отсутствие продуктов и волнение довело меня до страшной, невероятной усталости. Вчера я уже слегла. t° 38.3. Сегодня утром колоссальное количество ацетонов. Юрий был без работы около 3-х недель. Maison Choque по предписанию префектуры был открыт, но Юрию от работы отказали, «есть, мол, и французы». А когда вернулся один из патриотов (сам себя мобилизовав), он за ним прислал. Первую неделю Юрий получил немного — 175 франков, теперь обещают — 300, это уже лучше, чем во время войны.
Но вот самое существенное изменение в нашем быту — конец русской эмиграции. Той самой несчастной эмиграции, от которой я так открещивалась, которую я так ругала, но которая была единственным родным бытом, единственной «родиной». Когда не стало русской газеты, всяких литературных и прочих собраний, когда куда-то исчезли, разбрелись все друзья, с которыми хоть изредка можно было перекинуться словом на русском языке, — ощутилась пустота. Я даже готова на новую эмиграцию, мне только Игоря жалко. Хотя, может быть, это и сделает его космополитом. Больше всего я боюсь возвращения в Россию.
Немецкие солдаты на Монмартре
у кабаре «Мулен Руж»
Фото: Bundesarchiv
Семья покидает Париж в июне 1940 года.
Фото: Roger Viollet
Вчера мне удалось достать в «Монопри» кусочек мыла Monsavon, так что я с удовольствием умылась… Последнюю неделю умывалась лессивом. Сегодня — первый день карточек. Получила 150 гр масла (уже больше недели мы его не видели!) и полкоробки камамбера. Даже веселее стало. Вчера простояла в очереди 2,5 часа, макароны давали à volonté, купила 2,5 кило. Картошки опять нет, хвосты стоят человек на 300. «Вот наша маленькая жизнь».
24 сентября 1940
В оккупированной Франции в октябре евреям запретят экономическую и политическую деятельность, евреев-нефранцузов депортируют из страны.