Это мобильная версия страницы. Рекомендуем смотреть десктоп-версию на большом экране — с комментариями к историческим событиям, видео и фотографиями.
Аркадий
Маньков
Студент исторического факультета ЛГУ, сотрудник библиотеки. 26 лет. Живёт в Ленинграде. В 1941 будет призван в армию, примет участие в ВОВ. После демобилизации продолжит учёбу в аспирантуре. Историк, автор более 60 работ по истории России.
Май 1939
Меня премировали 185 руб., а одновременно — московского лётчика-испытателя, который получил 20 000 руб. и автомашину «ЗИС».
Это — разврат.

На наш курс вернулось двое студентов: один из НКВД. Пробыл там девять месяцев, теперь реабилитирован. Бледный, опухший, в болячках. Теперь лечится. Другой из-за границы. Видимо, из Испании. Был там, наверное, в интернациональной бригаде. Одет в тончайшее заграничное сукно.

Июнь 1939
Никиту врачи нам не дали оттого, что боятся его политического бреда. Вообще у психиатров роль не столь лечебная, сколь охранительная.

Июль 1939
Путешествие группы студентов по Волге: Рыбинск — Куйбышев. В Куйбышеве едва добились обратного билета на Москву. Сейчас идёт усиленное переселение на Дальний Восток, и все вокзалы полны народа. Ночуют здесь по нескольку суток: с семьями, с пожитками и голозадыми чумазыми ребятишками. Нет ничего ужаснее тюрем, больниц и вокзалов.

Август 1939
Гоняюсь по магазинам в поисках либо мануфактуры, либо костюма, либо просто приличных брюк! Полное бестоварье! В Ленинграде очереди старательно прячут. В Гостином и Апраксине их помещают внутри двора, на галереях или в тёмных проходах служебных лестниц. У нас в посёлке ларёк с промтоварами поместили в заднем углу рынка. Очередь собирается задолго до открытия. Появляется милиционер и разгоняет, как баранов. Но стоит ему отвернуться, как толпа пулей бросается к ларьку и с криком и давкой выстраивается вновь. Сегодня «давали» костюмы. Их было 4. Народу около 200 человек.

Заключён с Германией договор о ненападении. События принимают неожиданно крутой поворот.

Сентябрь 1939
Война!

Вот она, дорогушка (потирание рук — судорожно). Ну что ж — босые, голодные пойдём воевать. Впрочем, что я говорю — нас оденут и накормят. Мы голодны здесь, а там — мы будем сыты. У всех состояние напряженного ожидания больших событий. Как перед грозой.

Началась мобилизация. Людей поднимали ночью с кроватей, брали с работы в чём есть. Несколько наших студентов уже получили повестки. Дома узнал, что приходили за мной.

Ждал ночью. Не пришли. Утром рано оделся, собираясь улизнуть заблаговременно. На пороге столкнулся со стариком. В руках повестка.
— Распишитесь и являйтесь сейчас же.
В голове мелькнуло: «Университет. Пятый курс. Госэкзамен. Курсовая работа. А тут…» Не хотелось. Пожевал губами, поел и пошёл. Из с/совета направили в Красное Село, в район. Направление получил туда же, в Усть-Лугу. Поезд полон мобилизованными. В вагоне все гоготало, сквернословило и орало. Странно подумать, что этот шальной сброд завтра будет одет по форме и будет поворачиваться, повинуясь голосу команды, держа руки по швам. И уже хотелось крикнуть теперь:
— Смирр-на!
Прибыли в двенадцатом ночи. Улеглись на табуретках.

Батальон сформирован. Ночью тронулись к границе. Пришли на рассвете. Последние километры почти не чувствовал ног. По приходе на место расположились в лесу. Когда пригрело солнышко, выспался. Ночь провели под походными палатками.

Деревня большая, извилистая, в два посада, на берегу глубокой речонки. Население рыбачит. Вообще живут здесь исправно, почти все в колхозе. Мужиков мало. Большинство их арестовано за прошлую связь с заграницей. В деревне почти одни «вдовы». Это, видимо, наложило свой отпечаток. Если в домах чисто, уютно, то на дворе — повалившиеся заборы, погнившие мостки, ломаные телеги, сани…

Наши вступили в Польшу. Это на миг спутало карты в голове. Конечно, цель благовидная — «спасение братьев»… А договор с немцами? У всех на уме один вопрос: это не будет его нарушением? Официальную версию оставляем в стороне...

Октябрь 1939
Часть бойцов оставил доделывать пол; часть отправил в лес за материалом, остальных — на занятия. Сам пошёл в лес — смотреть, как работают. Завидев меня, вскочили и взялись за топоры. Завёл разговор. Тогда снова, вскинув топоры на плечи, сели. Жалуются на жидкую пищу. Недостает хлеба. С нетерпением ожидают роспуска по домам. Уполномоченный Особого отдела, низкий, сутулый, всклокоченный человек, расспрашивал меня о настроениях среди бойцов. Он налетает к нам, спит поочередно во всех землянках, нюхает, шнырит. Нет ли таких, которые разлагающе действуют на массу? Я сказал, что «чемоданные» настроения есть, что усугубляется вечерами без ламп. Обещал похлопотать и «обеспечить». Вообще это любимое слово — «обеспечить». Как-то капитан кричал из палатки:
— Обеспечьте мне Карпова!

Ноябрь 1939
Дома. Приехал прежде письма. Мать, взлохмаченная, в старом мужском пальто, с одутловатым от болезни и бессонницы лицом, припала ко мне на плечо и разревелась. Отец в грязном латаном исподнем сидел на кровати, свесив ноги, судорожно рванулся ко мне и стал обшаривать меня как слепой. Он был бледен и худ. На их лицах было написано всё, что они пережили в моё отсутствие. Эта встреча, полная трагического восторга, страшно тронула меня, и я с трудом овладел собой.

В 12 ночи слушал Молотова по радио. В восьмом утра проснулся оттого, что непрерывно вздрагивал дом и кто-то, стуча, просился в дверь. Это была первая канонада. День целый кружили самолёты, а вечером Ленинград исчез — его проглотила тьма.

Декабрь 1939
Мы начали войну против Финляндии. Уже прошли 15 километров. Но во что это все может вылиться? Кто стоит за спиной врага? Все улыбаются в эти дни, даже острят. А на душе каждого ужас, страх, жалость и отвращение…

От Молотова узнал, что мы не находимся в состоянии войны с Финляндией. Таков по крайней мере ответ его генеральному секретарю Лиги Наций. Это уже казуистика, а народ гибнет.

От одной студентки, муж которой врачом на фронте, узнал, что пленные финны не желают принимать пищу. Муж её не знает, что с ними делать. Как это роковым образом расходится с газетными сведениями.

Читаю Д. Джексона «Послевоенный мир». Фашистские порядки в Италии чудовищно похожи на наши. Только одна правящая партия. Только одна организация молодежи. Фактическая диктатура партии (Большой фашистский совет) и диктатура одного лица в ней. Все конституционные конструкции — не более как фиговый листок. Непрерывная, ежечасная, ежеминутная агитация в школах, на производствах и высших учебных заведениях, держащая народ в узде («Муссолини всегда прав»).

Январь 1940
Маленькая войнишка, а уже ни черта нет. Мать на морозе четыре раза стояла в очереди за двадцатью коробками спичек. Нет предмета, за которым бы не было чудовищных очередей: булки, керосин, мясо, чай, мука, масло и т.д. и т.п. Тыл дезорганизован. Дров нет, электричества не хватает. В БАНе сидят в пальто и только до шести. После этого выключают свет. Из университета гонят с пяти часов. И совершенно не топят. Куда идти, где заниматься? Дома адский холод.

Жестокий мороз. Свыше 30'С. Нигде нет теплого угла ни в библиотеках, ни в Университете, ни в столовой… Всюду дрожишь, как лист осиновый... Пришёл домой. Пар от дыхания — коромыслом. Отец сидит в бараньей шубе, поверх которой — ватное пальто, в перчатках... В кухне в вёдрах замерзла вода... Говорят, сильнейший урон от морозов понёс наш фронт. Замерзают. Отмораживают конечности. Не помогают шубы, валенки и водка, которую гонят туда эшелонами.

Нас надули. И в отношении социализма, и нашего «просперити» и изобилия.

Сдал последний зачёт. Средняя отметка за пять лет — 5. Скоро кончаю Университет. Но кровь от этого не играет. Встретился с Анатолием Т. Он хотел идти добровольцем в Финляндию, но пока не взят из-за очков. Оживлённо разговорились о Финляндии, о впечатлениях от нашей армии (он был взят и вернулся одновременно со мной). Мнения сошлись: военная безграмотность, рутина, жуткая отсталость и безынициативность комсостава, хаос, отсутствие организации, порядка... (по крайней мере в тех частях, где мы были). Это в мирных условиях, а что следует ожидать при войне? Относительно Финляндии Анатолий сказал, что следует предположить разгром финнами наших сил на Ухтинском направлении (очевидно, 44 дивизии), что привело к ликвидации этого направления и к созданию нового.

Повысили цены на продукты. Сахар вместо 4 р. 10 к. — 5 р. 50 к. Сахар-песок вместо 3 р. 80 к. — 5 р. Мясные изделия на 35%. И всё же жуткие очереди. И никто слова не сказал. Народ покорен и терпелив. Зарплата та же. На всех производствах, говорят, масса простоев. Встаёт призрак безденежья... Что делать? Неужели так же, как Миша, продать душу черту? Но ведь и там не сладко... Нас довели до позора, до нищеты...

Февраль 1940
Никите обещали инсулин. Но не определённо. Это очень дорогое средство, а потому на инсулин ставят в этой больнице сразу не более четырёх человек, а в год всего, кажется, 18. А больных здесь около двух тысяч. Если Никите откажут в инсулине, его нужно брать домой, иначе его погубят окончательно... Брать домой... но тут подумаешь тысячу раз, прежде чем решиться... Дома — адовый холод... Дома страшно тяжело с продуктами... Дома не хватает денег... А его нужно взять... Как быть? Мать и отец грызутся, но у обоих один страх, один ужас.

Из Ленинграда продукты усиленно переправляли посылками по родным и знакомым. На днях приём посылок, кроме адресованных в армию, прекращён. А из деревни запрещён приезд в Ленинград.

Выстоял отвратительные брюки...
Смотрел «Подкидыш». Славная вещь.

Март 1940
Мир. Очевидно одно: война, если и выиграна стратегически ценой страшных потерь, политически проиграна позорно. Ходит слух, что мир заключен не без давления Германии, которой нужен мирный тыл. Если это так, то значит, нами движут чужие интересы. А мир на подобных условиях был возможен и много ранее.

Третий день идёт распределение нашего курса. У дверей, где заседает комиссия, гнетущая атмосфера. Много отказов. Ещё больше — слёз. Многие поженились и вышли замуж за время пребывания в Университете с расчётом остаться в Ленинграде. Однако программа эта терпит крах. На восемь ленинградских мест — 45 кандидаток-мамаш. Многие не собираются уезжать вовсе. На замечание о том, что на место работы будут отосланы документы, хладнокровно отвечают:
— Ну что ж. Полежат там год, два, а потом их пришлют обратно.

Апрель 1940
О Боже, наш Боже! Опять всё дороже! Повысили цены молча (ни в газетах, ни в объявлениях об этом нет), и баста. Даже неизвестно, от кого это исходит. Это беззастенчивое и наглое наступление на жизненный уровень, и без того у большинства ничтожный, приводит в великое недоумение. А применительно к себе в отчаяние — что делать? Где взять денег?

Видел американскую кинокартину. Какая возможна жизнь! Даже безработные живут лучше, чем мы, работающие. Потом, в дальнейшем, когда просияет свет и над нашей страной, наши потомки, оглядываясь в прошлое, назовут нас животными, но сделают это с состраданием и со скорбью.

Май 1940
Как подумаешь — становится жутко. Сидим в тиши кабинетов, зубрим ленинизмы и всякие измы, а настоящая жизнь проходит мимо нас, и мы не знаем о ней. Не знаем, что народ по-прежнему бежит из деревни в город, а здесь не принимают, не прописывают, что провинция сидит без хлеба, «голодует»… А если глухой раскат этих бед и коснётся нашего уха, мы стараемся спрятаться, устраниться, и не говорим об этом ни слова, как будто этого и нет вовсе.

Июнь 1940
На Невском у Главного штаба видел группу баб, приезжих: худые, измученные, с краюхами хлеба, в лаптях и в латаных зипунах, с котомками. «Вот где настоящее, живое», — подумалось мне.

Существо нашего социализма: хлеб отправляем в Германию,
а сами сидим без хлеба.

Только что услышал по радио постановление правительства о продлении рабочего дня, рабочей недели и о судебной ответственности за уход с работы и за прогулы. По своему духу это закон чрезвычайного времени. Очевидно, есть что-то, что сильнее наших принципов, в глубине, всеисцеляющей силе и, главное, в действенности которых нас тщетно пытаются уверить.

Июль 1940
При социализме удивительно щедро раздаются сроки тюремного заключения.

Август 1940
Валентин рассказывает, что у них на заводе чуть ли не всех засудили. Прилива рабсилы нет совершенно. А нехватка ощущается. При входе директора нужно вставать. И вообще — милитаризация... Судебная ответственность за брак. От этого работа стала тяжёлой и напряжённой.

Сентябрь 1940
Нередко приходится видеть пижонов, чаще — военных, в безукоризненных костюмах и на заграничных мотоциклах или велосипедах. Физиономии у них холёные и сытые. Немало дельцов нагрело руки на нашей войне и на освобождениях... Это считается допустимым и не порицается. Это вполне согласуется с принципом: от каждого по способности, каждому — по труду. Имущественная нивелировка всех и вся на каком-то ниже среднего, полунищенском уровне — безусловный результат двадцатилетия. Наряду с нищими есть люди с полным достатком и благополучием. Но самое большее, что можно помыслить в этом отношении: два-три костюма, один из них заграничный, заграничный велосипед (или мото) и неограниченная возможность покупать одиннадцатирублёвый виноград.

Слыхал, что в тюрьмах много молодежи, посаженной за прогулы и опоздания. Недовольство законом и новым режимом повсеместное, но скрытое... Все притихли. Молчат и выжидают.

Мы застали И. И. за работой. Он занимает одну комнату с окном во двор. Обставлена просто: стол посредине, рабочий стол в углу, платяной шкаф, стеллаж во всю стену, набитый книгами, кровать под тонким байковым одеялом, этажерка с книгами, книги на стульях, на полу, на столе... Так живет кандидат исторических наук, доцент, имеющий более десятка печатных работ, в недалеком будущем доктор и профессор...

Октябрь 1940
Два знаменательных закона: о введении платного образования в старших классах средней школы и в вузах (с отменой стипендии) и о создании в системе нового органа — Главного Управления по трудовым резервам — сети производственных училищ, которые частью будут заполняться по мобилизации (насильно). Не будем гадать о том, что вызвало эти законы к жизни — возможно, что и Берлинский пакт трех, и нужда в средствах, и вообще крах «социализма». Не будем и допытываться, откуда заимствован сам образец — возможно, из Германии. Удивили, обескуражили, обидели и обозлили. Студенты собираются разбежаться. Для многих это — петля на шею: жили впроголодь на эти полтораста-двести рублей. Впрочем, это и ставится целью — выгнать молодежь из вузов на заводы, в колхозы, в армию…

Л. уехал, и К. опять качнулась в мою сторону. Когда нет его, она идёт ко мне. Передала мне рассказ Л. об Эстонии. Одеваются там опрятно, добротно. Все в шерстяном. Немыслим случай, чтобы работница пришла на завод в платочке. Мужчины тоже в шляпах. В Таллине велосипеды оставляют без надзора. Товара много. Народ отличается аполитичностью. О бежавшем Сметоне: «У нас был хороший президент. Жаль, что с ним такое несчастье случилось». Слепое уважение к частной собственности. Бедняк, у которого Л. живёт, упорно не мог понять, почему ему дают конфискованную землю, принадлежавшую помещику. Народ живёт в достатке, покойно и тихо. Почему вмешались мы со своим освобождением? Чтобы освободить их от житья в достатке, покое и тишине и принести свое убожество, нищету и озлобленность?

На «Борисе Годунове»: историей какого народа я занимаюсь!!! — вечно нищего, убогого, испокон веков ищущего правду, да так и не нашедшего её. И больно и горько до слёз.

С кем ни поговори, кому ни ударь по струнам души — в ответ стон и плач. Нервы напряжены у всех до последней меры. Тяжело.

Народ обнищал. Даже очереди в скупочные магазины. Как трудно встретить чистое, искреннее и живое движение души в этих сумерках, где кроме разговора о нужде, деньгах, работе, болезнях, масле и сахаре нет ничего. Все спрятались. Замкнулись. Боятся. Отупели. Обескуражены.

Прочёл обе диссертации Соловьева. Его «Записки». Вот отрывок:
Некоторые утешали себя так: «Тяжело! Всем жертвуется для материальной и военной силы; но по крайней мере мы сильны, Россия занимает важное место, нас уважают и боятся». «…мы были убеждены, что только бедствие и именно несчастная война могла произвести спасительный переворот, остановить дальнейшее гниение».

Ноябрь 1940
Выдача продуктов сейчас нормирована. И всё в микроскопических дозах. Но, оказывается, кое-кому это неплохо:
Раньше мне бывало стыдно брать по 100 гр. масла, а на большее не хватало денег. Меня знают и могли бы сказать: «Вот до чего дошла». Теперь же получаю сто грамм на законном основании и даже хвастаю: вот, мол, получила.

Декабрь 1940
За опоздание свыше двадцати минут — под суд. И приговоры выносят такие (зависимо от продолжительности опоздания): либо вычеты из зарплаты в течение четырёх месяцев по 20% или трёх месяцев по 15%, или тюрьма. Рабочие коротко называют так: четыре двадцать и три пятнадцать. А всё вместе — алименты.

Растёт безработица, особенно среди педагогов. Слышал, что их 4000. Есть даже с десятилетним стажем. А в провинцию ехать не хотят — бескормье. Один из кончивших со мной истфак преподаёт арифметику в ремесленном училище — получает приличные деньги и даровые штаны. Судьбой доволен. Другой — работает кассиром в театральной кассе за 180 рубл. О чувствах его умолчим.

Товар есть, но у народа нет денег. Так разрешена наша «болесь» хроническая — бестоварье — путём головокружительного прыжка в её противоположность — безденежье. Оригинального тут мало.

Январь 1941
Читаю письма Чехова к Книппер. На душе — слёзы восторга. Если ты пока ещё цел, то радуйся и хохочи, как безумец.

У Дудкиных на ёлке. Чувствую себя чужеродным телом. Не могу найти самого себя. Говорил с Валентином. Рассказывал, что на заводах рабочих держат в ежовых рукавицах — не дают пикнуть. Чуть рабочий сбавляет качество, мастер вызывает его и грозит снизить разряд. Директор за то же угрожает мастеру переводом в рабочие. Средний заработок рабочих — 320—350 р. Зато повысили ставки секретарей партячеек — до тысячи с гаком.

Был у Шаскольского. Писали некролог М. Д. для нашего сборника. У Шаскольского две хороших больших комнаты, старинная дорогая обстановка, шкафы с книгами. В таких комнатах жить и работать должно быть очень приятно. Красивая мебель, картины, статуэтки и безделушки возбуждают добрые чувства, будят красивую мысль. Меня угостили чаем — подали в подстаканнике, с которым в жизни своей я столкнулся впервые и потому, когда пил, вынимал стакан из подстаканника. Показал себя печенегом. Когда уходил, подумал: «Так я никогда не жил и жить, должно быть, никогда не буду». Говорят, и у нас был когда-то свой дом и свой подстаканник. И не один даже.

Февраль 1941
Почти каждое утро я получаю дома к чаю по 25 грамм масла. Берём обычно по цене 23—24 руб. за килограмм. Нередко его не бывает, но по 28 руб. в продаже почти всегда. Сегодня я был без масла. Отец сказал: «Вчера я слазил в магазин, там было только двадцативосьмирублёвое. Мне стало так страшно, что я скорее побежал к трамваю». А разница на 100 граммов — 40 к., в месяц — всего три рубля. Как немного нужно в наше время, чтобы повергнуть человека в ужас.

Сталин перебирает людишек. Это заметно на протяжении двух-трёх лет. Старых, маститых, но уже непригожих — отстраняют — почётно (Ворошилов) или просто так — без почестей (Литвинов и др.). Особенно ярко это сказалось в последнем решении о переводе ряда членов ЦК в кандидаты. Подобного прецедента история советской власти не знает. Зато поднялись такие, как Вознесенский и Маленков. Доклады их славословят. Меняются времена, меняются люди. Тот, кто хорош был в эпохи бурь и натиска, тот плох в эпохи застоя и мира. Нужен инициативный, самостоятельно не мыслящий, преданный, гибкий, бюрократически вылощенный аппарат.